Глава 4. Его высокопроиз­водительство

Хранители Мультиверсума-6: Небо над дорогой

— Почему-то всех интересует, как мне с тремя, — пожаловался Артём.

Мы сидели в башне и самым пошлым образом пили. Не то с горя, не то за встречу.

— Я не спрашивал! — возмутился я.

— А, всё равно спросишь. Не сейчас, так через два стакана. Все спрашивают.

— И как тебе с тремя? — не стал я затягивать.

— Хорошо мне. И вчетвером хорошо, и по очереди, и во всех возможных сочетаниях. Завидуй!

— Завидую, — кивнул я, — так редко бывает.

— Вообще не бывает. Они так меня чувствуют, что аж страшно иногда. Ты ещё сам не понял, чего тебе хочется — а они уже. Не только в постели, вообще.

— Такая любовь? — удивился я.

— Не знаю, — покачал головой Артём, — не самое подходящее слово, мне кажется. Как будто они взяли на себя долг идеальных жён. Им это, пожалуй, даже нравится, но любовь… Нет, вряд ли. Что-то другое. Но это было прекрасно. Лучшие три месяца моей жизни.

— Три месяца? — поразился я.

— А здесь сколько прошло?

— Меньше недели.

— Да, коэффициент большой. Там, в Центре Мира — они так называют это место не то в шутку, не то всерьёз, — стоит такая хреновина, которая его тормозит что ли…

— Стоп-стоп, давай подробнее, это куда интересней твоих групповух.

— Ну, я не очень много знаю. Общались там с одной девушкой, Корректором…

— Кем?

— Корректором. Такие люди. Теоретически, каждый из них может стать Хранителем.

— Я думал, Хранители — это не люди, а явление природы. Их Мироздание высирает готовыми из своей каменной задницы.

— Они и не люди… в каком-то смысле. Когда срез готов к коллапсу, какой-нибудь несчастный подросток в нём вдруг просыпается с нечеловечески синими глазами. Вокруг него начинает разворачиваться воронка событий, приводящая к гибели мира.

— Именно подросток? — я не выдержал и схватил блокнот, где делал заметки для анализа. Чуть бутылку не опрокинул.

— Почему-то да. Может, и есть исключения, но в Школе Корректорам от тринадцати до семнадцати примерно. Это те, кого успели изъять из среза до того, как коллапс завершился. Из них могут вырасти Хранители.

— А могут и не вырасти? — я быстро записывал.

— Никаких гарантий. Хранитель — это как бы составная часть Мультиверсума. Он… Слушай, — махнул рукой Артём, — там дальше какая-то дурная метафизика пополам с философией, я не понял почти ничего. Давай лучше ещё выпьем.

— Выпьем, конечно, — я разлил коньяк, — но ты всё же попробуй как-то сформулировать. Мне нужны данные.

— Они, Хранители, как бы в Мультиверсуме, но при этом и Мультиверсум в них. Понятно?

— Нет. Но ты продолжай.

— Операционная система и, одновременно, оперативная память. Коллективное сознание, в котором хранится представление о Вселенной и при этом сама Вселенная, хотя они не снаружи, а внутри неё.

— Мне не стало понятнее, но это неважно. На Оркестратора йири чем-то похоже. А мы точно не в компьютерной симуляции?

— Скоси глаза влево-вниз. Сильнее. Ещё сильнее… Интерфейс не всплывает?

— Нет.

У меня глаза чуть внутрь головы не провернулись. Не стоит такое проделывать нетрезвым.

— И у меня нет. Значит, не симуляция. Наверное. Меня так один юный Корректор развёл, но я до сих пор ни в чём не уверен. В общем, в Школе Корректорам постепенно выворачивают мозг хитрым образом, и они начинают видеть Мультиверсум таким, каков он есть.

— Это каким же?

— Без понятия. Но они все ходят в специальных очках, иначе, как выразилась одна девушка, «текстуры просвечивают».

— Звучит жутковато.

— На самом деле всё не так страшно… — он задумался. — Или так. Или ещё страшнее, не знаю.

— И кто там преподаёт, в этой Школе? Сами Хранители?

— Нет, что ты. Церковники. Церковь Искупителя, слышал?

— Довелось.

— Ну вот. А так-то, не поверишь, я там эти три месяца лекции читал. О срезах, которые видел, о причинах, по которым они могли сколлапсировать, ну и ещё о всяком. Но я не так много знаю, так что быстро выдохся. Учеников всего два десятка, а аудитория огромная. Наверное, когда-то много их было. Сидят, очками своими смотрят, слушают внимательно. Странно было сначала, но привык. Нормальные ребята, в целом.

— Сюда не спешил, я смотрю…

— Я же знал, что временной коэффициент. Извини. Теперь и не пойму, как быть. Мне бы лучше быстрее вернуться, а то они без меня родят.  

— Родят?

— А я не сказал? Все три понесли чуть ни в первую ночь. Ходят теперь такие загадочные, переглядываются. Мне даже не по себе становится иногда.

Он допил коньяк из бокала, подумал и признался:

— Да постоянно не по себе. Знаешь, такое ощущение, как будто я свою функцию выполнил. Меня не гонят, ни в чём не отказывают, но дальше я уже не особо и нужен. Вот я, как в Школе освободился, сразу рванул сюда, за Настей. А тут…

— Прости. Так вышло. Но теперь у меня есть УАЗик. Как я понимаю, на нём можно попасть в Альтерион?

— На нём практически куда угодно можно попасть. Кстати, ещё выпить есть?

— Объяснишь, как? Выпить нету, всё кончилось.

— Я с тобой поеду. И это не обсуждается. А взять негде?

— Буду рад любой помощи. А вот гастронома тут не построили.

— Слушай, там же цыгане, ты говорил.

— И что?

— У них наверняка есть.

— Предлагаешь к цыганам?

— Это древняя почтенная традиция — нажраться и к цыганам. Сам Пушкин не пренебрегал.

— Я им не доверяю.

— Мне они ничего не сделают. За меня говорил Малкицадак!

— Это что за хрен?

— Неважно. Верь мне.

И мы пошли к цыганам.

К счастью, Эли к тому моменту уже утомилась нашим пьяным трёпом и ушла спать, так что мы закрыли башню и отправились вдвоём. Ключ я предусмотрительно спрятал. Не знаю, кто там за кого и что именно говорил, но народец вороватый. Оказавшись на улице в темноте, понял, что куда более пьян, чем мне казалось — давно не пил помногу, отвык. Но мы всё равно попёрлись, а как же.

В таборе горели костры, шумела вечерняя жизнь. Нам, как ни странно, обрадовались. Или вид сделали.

— За тебя говорил Малкицадак! — торжественно приветствовал Артёма Марко.

— Ну и ты проходи, — небрежно поздоровался со мной.

У них, конечно, было. Тут же организовался стол, какие-то закуски, какие-то песни, кто-то плясал, может быть, даже я. Конец вечера оказался смутным. Давно я столько не пил.

Проснулся в палатке. Не сразу понял, где я, кто я и зачем. Рядом сопит тело. Пощупал — женское. В ужасе подскочил — нет, не толстая глойти, о которой я почему-то тут же подумал. Было у меня вчера что-то с этим телом? Не помню. Лучше бы нет.

На улице сидел за столиком смурной с похмелья Артём. Эка мы рога-то в землю…

— Поправишь здоровье? — хрипло спросил он. Лицо его было бледным, глаза красными.

— А давай, — согласился я. Всё равно день пропал.

Выпили по стакану какого-то невкусного пива, побрели в башню.

— Ну и ночка… — пожаловался Артём.

— Да, нарезались мы знатно.

— Что нарезались — так это полбеды… А что мне потом подложили… Двух? Или трёх? Чёрт, как в тумане. Кажется, они на мне сменялись, как на конвейере. Чувствую себя племенным осеменителем, блин.

Я бы ему посочувствовал, но меня мутило.

В башне, стоически перетерпев бурное возмущение брошенной на ночь в одиночестве Эли, запер двери и завалился спать. Интересно, что на Артёма она ноль внимания. Выбрала меня в хозяева?

Собрались ехать на следующий день. Ну, как собрались? Что нам собираться? Я проверил УАЗик, нашёл его в целом исправным — есть в чём поковыряться, но поездит и так. Нормальное состояние для этой машины. Заменил полуразряженные акки резонаторов на свежие, заправил баки, долил в канистры бензин. Взял пистолет, хотя сражаться ни с кем не планировал. У Артёма оказался потертый «макар» с полутора обоймами, и я досыпал ему патронов трофейных, к «Глоку» моему они не подходят. Впрочем, сдаётся мне, вояка из него ещё хуже, чем из меня.

Эли пришлось брать с собой. Оставаться одна она отказалась, закатив истерику. Настоящая, непритворная истерика эмпата — это что-то с чем-то. Наверное, можно было как-то преодолеть, запереть её и уйти, но… А если с нами что-то случится? Цыганам я её не оставлю, памятуя про цену в три акка и племянницу. Не удержатся, сопрут. Ладно, много места она не занимает. Будет жене сюрприз.

Башню запер наглухо. Ключ спрятал неподалёку. Надёжно спрятал, хорошо. Теперь, если мы не вернёмся, всем придётся с маяком обломаться. Но это будут не наши проблемы.

— Поехали?

— Давай, — Артём щёлкнул переключателем резонаторов, и УАЗик сразу стал немного не здесь.

— Думай о жене, — сказал он, когда вокруг проявилось туманное марево Дороги. — На близкого человека можно настроиться, я точно знаю. Ольга меня вот так находила.

Я представил себе жену, и так вдруг по ней затосковал — даже сердце заболело. Все эти дни запрещал себе о ней думать, не рвал душу, а тут накатило. Эли вцепилась мне в плечо поверх спинки сиденья и тихо заскулила. Даже Артёма, кажется, проняло. Зато я понял, куда ехать. И поехал.

 Мы сделали два «зигзага» — выскакивали с Дороги в срезы, проезжали там и ныряли обратно. Я не очень понял, зачем это надо, но ему виднее. На первом зигзаге пропылили по сельской грунтовке, на втором — съехали вниз по горному каменистому серпантину. В обоих мирах было пусто. Говорят, теперь так почти везде. Какая-то фигня творится с Мультиверсумом. Но Мультиверсум может сам о себе позаботиться, а моя семья — нет.

И вот из очередного туманного пузыря Дороги мы выкатились прямо на подъездной дорожке к дому.

Добрались.

 Я обнял жену и стоял, дыша запахом её рыжих волос. Не мог оторваться, не находил, что сказать.

— У-ииии! Папа! — Машка, белокурое торнадо.

Притопал младший, встал в дверях, смотрит строго. Серьёзный молодой человек, хоть и лысый пока.

— Здравствуйте, дорогие мои. У нас много разных странных новостей, но это потом. Сейчас — бегом в машину. Машкин, лови кота. Лен, одевай Тимку. Всё бросаем, плевать на вещи.

— Я соберу самое основное, я быстро.

— Я не знаю, как скоро они очухаются и примчатся, так что быстрее. Просто так вас не отпустят.

— Я знаю, Криспи вчера заезжала. Ей было так тяжело и неловко! Бедная девочка.

— Бедная девочка? — наверное, только моя жена может вот так пожалеть женщину, которая была как родная, а потом практически взяла их в заложники.

— Она же влюблена в тебя по уши, с тех пор ещё. Думаешь, я не вижу? От любви люди делают страшные глупости. Надеюсь, она хотя бы получила от тебя… То, что хотела. Нет, не говори, не хочу знать.

Это моя Ленка. Она такая.

— Быстрее, быстрее! — нервничал я.

Но кот решил спрятаться от суеты под кровать, дочка не могла покинуть несколько любимых кукол, жене нужны были какие-то страшно важные вещи младшего и что-то, что никак нельзя оставить…

Я просто физически чувствовал, как уходит наше время.

Жена выволокла здоровенную длинную сумку, я аж охнул — кирпичи у неё там, что ли? Плевать, неважно. Закинул в багажник.

— Всё?

— Всё. Эвелина живет в трёх километрах примерно по этой дороге.

— Эвелина?

— Мы не можем её оставить. У неё отберут ребенка. Она уже собирает вещи, я ей позвонила…

— Позвонила? Дорогая…

— Ой, — осознала ошибку жена, — прости. Я не подумала…

— Бегом в машину. Это Артём, наш штурман. Вы вообще-то виделись, но ты не помнишь. А это… Эли. О ней потом.

— Привет Эли, я Маша! — раздалось сзади. А эту куклу зовут Триша, ласково — Три. Смотри, какое платье!

Ну, эти договорятся как-нибудь.

— Насти тут нет, — констатировал Артём.

— И не должно быть, наверное, — я спешил изо всех сил, мотор рычал, железо лязгало. — Сейчас перекинем моих к башне и отправимся за ней. Надеюсь, ты сможешь на неё навестись.

Эвелина, видно, дама опытная. Выскочила из своего домика — почти такого же, как наш, но поменьше — уже с сумкой, таща за руку индифферентного сына. Он шёл с неохотой, она нервничала, спешила — но было поздно.

— Воздух! — крикнул Артём.

Альтерионский контрольный дрон выскочил из-за рощицы и промчался над нами на небольшой высоте, под острым углом к дороге. Я даже дёрнуться не успел. Мотор дал сбой — и заработал дальше. Вот так-то, выкусите! УАЗик карбюраторный, чихать он хотел на ваше ЭМИ. 

— Залезайте, залезайте быстрее! Потеснитесь там сзади как-нибудь!

Эвелина пихала сына в машину, он не хотел, вяло отмахивался. Ленка тащила его за шиворот, но он выворачивался, задрав рубашку до подмышек.

— Да поспешите вы!

Что-то звонко ударило по машине, потом ещё и ещё раз. Загорелась аварийная лампа давления масла, манометр упал на ноль, стекло лобовика запотело от вылетевшего паром под капот тосола. Мотор встал, резко запахло бензином.

— Из машины все, бегом!

Эвелина с Ленкой резко выпихнули ничего не понимающего пацана наружу. Тот стоял и глазами лупал — только что тащили туда, теперь — оттуда… Мишенью мы были отличной, дрон прицельно стрелял по моторному отсеку, превращая в решето совсем неплохой ещё двигатель. Оттуда клубами валил пар и тянуло горелым.

— Огнетушитель в багажнике!

Артём быстро выкидывал вещи на землю. Я дважды пальнул в сторону дрона из пистолета, даже не надеясь попасть, просто с досады. 

— Банг! — глухо хлопнуло рядом.

Я обернулся. Ленка, с незнакомым выражением на лице целилась, оперев чёрную винтовку с оптикой и неестественно толстым стволом на откинутую вбок калитку запаски.

— Банг!

Висящий метрах в двухстах дрон разлетелся брызгами пластика и рухнул на землю.

— Мвора ва кубра! — торжествующе оскалилась она.

— Что? — растерянно спросил я.

— А? — моя жена с некоторым недоумением смотрела то на меня, то на винтовку в руках. — Это я сделала?

Это была единственная наша победа. Я потушил машину, но моторный отсек выгорел почти полностью. Отстреливаться до последнего патрона было глупо и незачем, и, когда подъехали машины службы контроля, мы просто сдались.

До вечера нас держали в каком-то казённом помещении с мягкими креслами. Для детей выделили раскладные кровати, всем принесли еды, даже коту. Никто нас не допрашивал и не обыскивал, забрали только оружие. Мы сидели, обнявшись с женой и детьми. От её волос непривычно пахло порохом.

Артём рассказал историю Эли.

— Вечно ты подбираешь бездомных котят, — улыбнулась жена.

Рассказали ей про Настю — каждый свою сторону картины. Но кратко, очень контурно. То, что она манипулировала Артёмом, я озвучивать не стал. Если сам два и два не сложит — я ему не учитель арифметики.

Гадал — придёт на этот раз Криспи, или нас на общих основаниях к стенке поставят. Что тут делают с такими злостными нарушителями социального порядка?

Не угадал — пришла Ниэла. Беседовать она соблаговолила только со мной, отведя в отдельный кабинет.

— Ну, как ваша революция? — без особого интереса спросил я.

— Как я и говорила — мы прекрасно без тебя обошлись.

— Так, может, отпустите?

— Общество альтери шокировано нашим выступлением на Совете! Твоя девочка — просто чудо какой транслятор, они даже слово поперёк сказать не смогли! — хвасталась Ниэла, игнорируя мой вопрос. — Государственные системы парализованы, мы просто подобрали власть с пола! Альтерион ждут великие преобразования!

— Могу себе представить… — уныло сказал я, — так что насчёт нас? И девочки? Мы вам больше не нужны…

— Всё пока идёт прекрасно!

— …сказал упавший с крыши, пролетев первые пять этажей. И всё-таки, что будет с нами?

— Башня. Нам нужна своя зарядка акков. Это станет решающим аргументом против прогнившей власти старого Совета — они десятилетиями не могли добиться энергетической независимости, а мы дадим её сразу. Но, поскольку ты уже один раз отверг моё предложение, условия нового будут хуже. 

— Внимательно слушаю.

Впервые в жизни мне хотелось задушить женщину. Медленно, не спеша, глядя в стекленеющие выпученные глаза… Ладно, преувеличиваю. Можно просто пристрелить эту суку. Из гигиенических соображений — чтобы Мультиверсум стал чище.

— Как быстро заражается акк в башне?

— Трое суток, — нагло соврал я, предполагая, что Коммуна этой информацией с ними не делилась.

— Долго… — покусала губы Ниэла, — ну ладно. Я бы выкинула тебя оттуда, но у нас сейчас острый дефицит людей, которым можно доверить такую ценность. Поэтому отныне ты работаешь на новый свободный Альтерион. Мы передаём тебе пустые акки, ты возвращаешь нам полные. По одному в три дня.

— Что с семьёй?

— Они остаются у нас в обеспечение твоей лояльности. И, поскольку ты такой резвый, мы переведём их в сателлитный срез. Вместе с этой кучерявой и её овощем. Там нет кросс-локусов, только наш портал.

— Не устраивает.

— Мне плевать. В обмен на заряженный акк будешь получать свидание с женой. Не хочешь — обойдусь без тебя. Но тогда семью ты не увидишь. Биопрепаратам портала глаза не нужны.

— Что с девочкой?

— Она в сделку не входит. Такого эмпата я не отдам. Впрочем…

— Говори.

— Ты можешь получить и семью, и девочку, и Эвелину. Но при одном условии.

Я молча смотрел на неё. Нет, всё-таки душить. Или топить в сортире. Деревенском, вонючем, полном до краёв сортире. Неспешно опуская в дыру вниз головой. А ведь ещё недавно казалась вменяемой, довольно даже симпатичной дамой средних лет. Что с ней случилось?

— Нам нужно Вещество.

— Внезапно. А как же социальная справедливость и вот это всё? Подлая политика преступной власти Молодых Духом?

— Это переговорная позиция. Нам нужна лояльность определённых сил и кланов.

— То есть, всё, как я говорил?

— Плевать, что ты там говорил. Ты можешь обменять семью на Вещество. Доза за голову. Выбирай, кто тебе нужен, кто нет, но я готова отдать всех, включая девочку.

— У меня нет Вещества. И никогда не было. Я понятия не имею, где его берут.

— К тебе таскается Коммуна. Твой приятель-оператор тебе подскажет. Других условий для тебя не будет.

— Криспи знает об этой замечательной сделке?

Ниэла ничего на это не ответила. Надеюсь, что нет — мне трудно думать о Крис настолько плохо. Впрочем, какая теперь разница? Если их переворот удастся, то Дело Молодых прикроют, и Криспи Ниэле будет не нужна. Скорее всего, всё кончится очень быстро и очень плохо, но мне их не жалко. Пропади этот Альтерион пропадом.

Нас с Артёмом и Эли выпихнули из портала чуть ли ни пинком под зад. Попрощаться даже толком не дали, выдали два пустых акка, сказав, что через три дня явятся за полным. Уроды. Но вечером привели через портал жену — я купил свидание за один акк из уже заряженных.

Она рассказала, что их поселили в пустынном срезе, в рабочем посёлке какого-то добывающего комбината. Что именно там добывают и каким образом, она разобраться не успела, но элементарные удобства вроде бы предоставили. Людей, насколько она заметила, в посёлке почти нет, а среди тех, кто есть — ни одного Юного. Место ссылки мзее. Комбинат грохочет, дымит и пылит вдали, но особо не мешает, комнаты выделили просторные, питание обычное. Эвелина с ними рядом, через коридор. Информационная изоляция полная, но зато и психолог не ходит Машке на мозги капать. Так что, может, всё и к лучшему.

— Ты же нас вытащишь? — спросила жена, ничуть не сомневаясь в ответе.

— Конечно, дорогая. Обязательно. Потерпите немного.

Идей как это провернуть у меня было ноль. В такую дыру меня даже Ингвар со своими контрабандистами не доставит. Нет там кросс-локусов. Но что-нибудь придумаю. Я ещё и не из такой задницы жену спасал.

Мы заперлись наверху в спальне и вспомнили, как мы друг друга любим. Но Эли я, несмотря на бурный протест, выставил. Лишнее это.

Утром жена ушла через портал. Я проводил её и долго тупо смотрел в то место, где он погас. Как попасть в срез, если УАЗика у меня больше нет, а кросс-локусы туда не ведут? Есть ещё реперы. У меня даже оператор в наличии.

— Ушла? — спросил подошедший Артём.

— Да. Там Эвелина с детьми сидит, надо дать ей передохнуть. Теперь через три дня. Как в тюрьме, ей-богу.

— Беда.

— Слушай, а как узнать, есть ли там репер?

— Никак, наверное. Чтобы это выяснить я должен сначала туда попасть. Причём с планшетом.

— То есть, снаружи никак?

— Я не могу знать, какой из бесчисленных реперов Мультиверсума находится в том срезе. Это если он там вообще есть.

— А может не быть?

— Я не знаю, — признался Артём, — меня обучали по сокращённой программе операторов военного времени, теории минимум. Впрочем, у меня и планшета нет.

— Тогда действительно беда.

— Слушай, Зелёный, а что это у цыган так тихо?

Я посмотрел в сторону табора — машины и палатки были на месте, но оттуда не доносилось ни звука. Нехарактерно для этой братии.  Где айнэнэ, бубнов звон и цимбал бряцание?

— Не нравится мне это, — сказал я, — подозрительно.

Потянулся к поясу и вспомнил, что пистолеты у меня в хозяйстве кончились. А как-то и неловко уже без него, поди ж ты. Привык. Чёртовы альтери забрали и мой, и Артёмов, и винтовку жены (неизвестной мне марки), и даже пистолет-пулемёт, обнаружившийся в её сумке. Где она их всё это время прятала? А главное — зачем? Впрочем, в башне ещё осталась Ольгина винтовка и тёртый старый «макар». Надо как-то ухитриться и их не проебать.

Эли на меня дулась за то, что я вчера не пустил её на семейное ложе. Но я пока не готов. Если начну объяснять жене, какой Эли великолепный эмоциональный медиатор, то сразу возникнет вопрос, как я это узнал. А это вернёт нас к теме Криспи, которую она сама просила не поднимать. Может, потом как-нибудь. Сейчас обида Эли была мне даже на руку — она не стала на мне виснуть, и мы с Артёмом ушли вдвоём, закрыв башню и спрятав ключ. Уж больно много желающих вокруг пасётся.     

Честно — я ждал какого-нибудь говна. Мироздание в последнее время не балует меня приятными сюрпризами. Но это было как-то чересчур. Цыгане, цыганки, цыганские дети, цыганские машины, шатры и имущество — всё это было расстреляно вдрызг, в дуршлаг, в дырочку и лоскуты. Пёстрыми битыми птицами лежал народ рома дрома среди дымящихся кое-где ещё очагов. Впитывалась в землю кровь. Смотрел невидящими глазами в небо, оскалив золотые зубы, Марко. Растеклась рядом с ним толстая глойти. И дети. Дети.

— Детей-то за что? — успел спросить я, прежде чем убежал в кусты освобождаться от завтрака.

— Я уже видел такое, — сказал бледный, но не последовавший моему примеру Артём.

— Но когда? Как?

— Под утро — костры ещё дымятся, но еду не готовили. С летающей боевой платформы — видно, что стреляли сверху. Их скорострелки работают негромко, башня была закрыта, мы ничего не услышали. В шесть скорострелок с воздуха они перепахали лагерь за пару минут и улетели.

— Зачем?

— Не знаю. Никто не знает, зачем Комспас так делает.

Вернулись буквально в последний момент. Когда подходили к башне, услышали приближающийся шум винтов, но успели. Я закрыл башню, и забывшая от испуга все обиды Эли тут же повисла на моей спине рюкзачком. Пришлось на второй этаж бежать с ней. Через прозрачные стены увидел, как на башню заходит та самая пресловутая боевая платформа — квадрокоптер размером с автобус. Открытая, почти квадратная в плане, по углам в коротких поворотных шахтах пропеллеры — это называется, если я правильно помню, «импеллер». По каждому борту три стрелковых поста, закрытых гнутыми вверх и вниз щитками, в прорезях торчат горизонтальные пакеты стволов, видны стрелки в глухих шлемах. В центре прыщом прозрачный купол — место для упакованного в кирасу пилота.

Империя атакует. 

Зависли метрах в ста, потом начали медленный облёт по кругу.

— Куда им стрелять принято? — кровожадно спросил я.

Цыгане меня бесили, я был им не рад, если бы они убрались ко всем цыганским чертям, я был бы счастлив, но вот эти летающие гондоны у меня сейчас огребут.

— Не знаю. Я видел, как такую штуку завалили, но ракетой.

— Значит, буду импровизировать.

Рычагом открыл окна крыльев-пристроек, с трудом отцепил от себя Эли, велел Артёму держать её крепко, чтобы за мной не лезла. Взгромоздился с винтовкой в проём окна, выдвинул сошки, прилёг, включил прицел. Открылась заслонка ствола, загорелись цифры в поле зрения. «Н.ск» — начальная скорость, то есть, дульная энергия. Выкрутил на максимум, 15 МАХов. Много пострелять мне не дадут, но, сколько успею, врежу от души. Когда летающая платформа, облетая башню, показалась в створе окна, я был готов. Навёл в центр импеллера, придавил триггер — баллистический компьютер захватил цель, отозвавшись короткой вибрацией в рукоять. Сдвинул ствол по ходу, и, когда точки совместились, повторная вибрация показала — пора.

Хлоп! Быстро перевёл на второй импеллер. Хлоп! Сухие резкие щелчки. Платформа дёрнулась и начала быстро разворачиваться ко мне бортом. Хлоп! Хлоп! Хлоп! Пора!

Я мешком свалился вниз за долю секунды до того, как на оконный проём обрушился шквал огня трёх скорострелок. Башне-то пофиг, даже пыль из камня не выбило, а меня бы взболтало в кровавый кисель. На четвереньках убежал в центральную башню, поднял рычаг, закрывая створки. Обстреляйтесь теперь. Взволнованная Эли повисла на пояснице, ухватилась за плечи, подтянулась рывком — всё, рюкзачок. Ничего, мне полезны физнагрузки. Сквозь стены второго этажа Артём завороженно наблюдал за моей попыткой играть в ПВО.

— Ну, что там? — выдохнул я, запыхавшись.

— Ссадил! Готова!

Я посмотрел, куда он неприлично тычет пальцем — летающая штука стояла на земле и никуда уже не летела. Правда, при этом не выглядела сильно повреждённой.

— Упала или села?

— Села. Но быстро. Что-то ты ей всё-таки зацепил.

Увы, скорострелки одного из бортов теперь смотрели на башню, так что ни выйти, ни в окошко пострелять мне больше не дадут. Стрелки были, вроде бы, живы-здоровы, но я в них и не целился. Не из гуманизма, а не надеялся пробить щиты. Целил по двигателям и, видимо, как минимум один повредил. Теперь они не могут летать, но и мы ничего не можем. Тупик.

— А дальше-то что? — спросил озадаченно Артём.

— А чёрт его знает, — признался в слабом планировании я.  

Сходил, проверил запасы. Продукты пока есть. Два мужика и одна мелочь могут питаться долго, но однообразно — макароны, рис, гречка, консервы. Есть мука и хлебопечка, есть чай, кофе и сахар. Почти нет овощей и совсем нет фруктов. Но осада есть осада — потерпим. У этих, внизу, тоже не грузовик с плюшками. Тем более что через два дня припрутся альтери за акком — и это уже станет их проблемой. В общем, выкидывать белый флаг и выносить ключи от ворот пока рано.

— Зелёный, там тебя вызывают! — закричал сверху Артём.

Поднялся, посмотрел — двое стрелков сняли кожух и ковырялись в двигателе, а пилот, он же, судя по всему, командир, подошёл к башне и активно жестикулировал, пытаясь привлечь наше внимание. Переговоры?

— Починят они, как ты думаешь? — спросил Артём.

— Понятия не имею, — признался я. — Если это электромотор, и я пробил обмотку, то хрен там. Его снимать надо и перематывать. Если попал в коллекторный узел — то можно попробовать как-то переколхозить, чтобы закрутилось, но летать на таком стрёмно. Если это не электромотор, а какая-нибудь гравицапа с пердячим приводом, то и гадать без толку.

— Разговаривать будем?

— Ну, времени у нас полно, отчего бы не поболтать? Ты оставайся тут и следи сверху, потому что окна тут открываются только все разом. Как бы не полезли с другой стороны. Если что — бегом вниз и дёргаешь рычаг. Нам только штурма не хватало.

Я спустился вниз, открыл окна пристроек, сел под одним из них так, чтобы меня не было видно. А то пальнут ещё.

— Эй, в башне! — заголосил тот, что снаружи. — Давайте поговорим!

— Слушаю! — крикнул я в ответ.

— Вы зачем на нас напали? Мы вас не трогали.

— А цыгане?

— Что «цыгане»?

— Не вы их убили?

— Это же цыгане! — искренне удивился мужик снаружи.

— Фамилия «Гитлер» вам ни о чём не говорит?

— Нет, — недоумённо ответил он, — а должна? Цыгане — сторонники культа Искупителя, разносят эту заразу по мирам, как тараканы. Уничтожать их — наш долг.

Ну, отлично. Ещё и фанатики.

— Для простоты будем считать, что мне не нравятся люди, наваливающие гору трупов у моего порога. Это, как минимум, негигиенично.

— Справедливо, — ответил мой собеседник после паузы, — Комспас приносит извинения за непреднамеренное загрязнение окружающей среды. Однако это не оправдывает агрессию против боевой группы. Вы должны выйти из помещения и принять наказание.

— И каково же оно?

— Расстрел, разумеется. С воинскими почестями для военнослужащих, со стандартным захоронением для гражданских. Вы военнослужащий?

— Нет, — сказал я честно.

Или у них очень странное чувство юмора, или постоянно ходить в каске вредно для мозга.

— Тогда без почестей. Увы.

— Нет, без почестей не хочу.

— Ничем не могу помочь, почести только для военных. Вам следует принять своё наказание с достоинством.

— Воздержусь, пожалуй.

— То есть, вы не выйдете? — уточнили за окном.

— Нет, не выйду.

— В таком случае, мы будем вынуждены применить насилие.

— Вы, вроде, уже пробовали?

— Комспас не отступает и не меняет решений.

— Сочувствую. Хорошо, что я не ваш психиатр. Это всё, что вы хотели мне сказать?

— Комспас конфискует этот маяк. Мы прибыли специально для этого — служба наблюдения зафиксировала на днях его излучение.

Ну, молодец цыганская глойти Любишка, отлично ты подала сигнал.

— На каком основании? — спросил я, поражаясь абсурду этой жуткой, в общем, ситуации.

— В смысле? — удивился собеседник. — Он нужен Комспасу. Какие ещё нужны основания?

Красава. Ну, что-то в этом роде я и предполагал.

— Ах да… — добавил он, — ещё нам нужен… Как это называется?

Ему ответили неразборчиво.

— Магнитный подшипник приводного вала пропеллера. Если он у вас есть, мы готовы пересмотреть вопрос о почестях. В порядке исключения.

— К сожалению, не завезли. Снабжение хромает, знаете ли.

— Понимаю. Война разбаловала интендантов. Вы готовы предоставить нам доступ к маяку?

— Нет.

— По какой причине?

— Не хочу.

Собеседник озадаченно замолчал, пытаясь осознать новую для него концепцию, а я ушёл и закрыл окна. Не о чем с ним больше разговаривать.

— Ну что? — спросил Артём.

Ах, да, ему сверху не слышно.

— Недоговороспособны. Им нужен маяк и расстрелять нас. Ну, или только меня, я не уточнял. Причём без воинских почестей.

— Почему без почестей?

— Не положено. 

— Обидно.

— И не говори. В общем, я отклонил это щедрое предложение. Сидим дальше.

До вчера успели пообедать, поспать, я поработал с данными, пытаясь свести концы — пока не преуспел. Слишком фрагментарно всё, нет общей картины. Порасспрашивал Артёма, но ничего принципиально нового не узнал — он на удивление не наблюдателен, а волшебных альтерионских таблеток для памяти у меня больше нет.   Выяснилось, что с Веществом он тоже ничем не поможет — за всё время жизни в Коммуне так и не выяснил, где и как его производят. «Как-то связано с мантисами и Установкой». Это я и сам уже догадался, а толку?

Гости снаружи бросили возиться с мотором. Побродили вокруг башни, убедились, что она неприступна, вернулись к своему аппарату и развели рядом костерок. Один из них сбегал к месту гибели табора, вернулся с мешком — видимо, продуктов намародёрил. Не побрезговали, однако, цыганской едой — сидят, варят что-то в цыганском же котелке. Об этом я не подумал — пожалуй, ждать, пока они оголодают, придётся долго. А я сварил на ужин макароны с тушнячком, мы попили чаю с последним печеньем и разошлись спать. Я — в обнимку с Эли, Артём — просто так. Эли окончательно выбрала меня и не отлипает ни на минуту. В туалет сходить — и то проблема.

Но зато спится с ней замечательно. Я бы, наверное, весь изворочался от дурных мыслей, но она прижмётся, замурлычет этак по-своему беззвучно — и засыпаю во благости. Снится всякое хорошее, жена, дети. Как будто мы снова вместе и гуляем по пляжу, и нет никаких кретинов на летающей тачанке, горы трупов у реки и долбанных альтери с их переворотом.

Просыпаться не хочется.

С утра обстановка не изменилась — унылые комспасовцы бродили вокруг своего ПЛО (пизданувшийся летающий объект), варили завтрак на костре. Мы сидели внутри и пили кофе, глядя на них сверху. Позиционный тупик. Такое не может продолжаться долго — и не продолжалось. К сожалению, изменения произошли не в нашу пользу.

Ближе к обеду со стороны реки припылило два колёсных броневика — или, если угодно, лёгких танка. Какие-то оригинальные восьмиколёсные MRAP-ы. Думаю, современные противотанковые средства поражения разберут эту причудливую херню на запчасти одним выстрелом, но у меня их, разумеется, нет. Можно было бы прострелить ей что-нибудь из винтовки, но окна и дверь под прицелом, не успею.

Так что пришлось наблюдать, как из машин высыпали деловитые солдаты. Некоторые побежали чинить двигатель леталки, таща с собой какие-то запчасти, некоторые забегали вокруг башни, явно прикидывая возможности штурма. Среди пехоты в полной броне были только офицеры, у рядовых — обычное хэбэ с кирзачами и короткая кираса со шлемом, оружие — калаши с деревянным прикладом. Второй сорт ко мне выслали, не элитный спецназ. Недостоин.

Со штурмом они предсказуемо обломались — в закрытом состоянии башня неприступна. Но попытку сделали — сломали деревянные ворота, уперлись в каменную стену, почесали каски, отошли. Сволочи. Чини теперь. Ситуация нравилась мне всё меньше и меньше — не похоже, что они вот так запросто уйдут.

Того придурка, с которым я беседовал вчера, от переговоров отстранили. Теперь перед окнами махал руками какой-то другой. Не то чтобы я надеялся на приятную беседу, но просто так сидеть тоже скучно.

— Вы с Эли смотрите внимательно. Если что — бегом вниз и закрываете окна, мне орать бессмысленно, не услышу. Не верю я этим альтернативно одарённым военным. 

Эли скуксилась и надула губки.

— Сиди, — строго сказал я, — внизу опасно. Начнут пулять сдуру, пойдут рикошеты…

Спустился, открыл окна. Неудобно, что только все разом и только на полную. Приоткрыть бы щёлочку и перестрелять их бениной маме. Экий я кровожадный стал — сам себя боюсь. Но люди, способные вот так уничтожить с воздуха табор с детьми, не вызывают во мне никакого сочувствия.

— Эй, там внутри!

— Внимательно слушаю.

— Открывайте двери и выходите.

— С хуя ли?

— Уйдёте живыми.

— А как же расстрел без почестей?

— Не слушайте этого придурка. Я гарантирую вам свободный проход, вы мне не нужны.

— Цыгане вам тоже были не нужны.

— Цыгане — отдельный разговор. Исполнитель перестарался, достаточно было их прогнать.

— Перестарался? Может быть, даже получит выговор? — взбесился я. — Там были дети! Десятки детей!

— Не договоримся, — констатировал голос снаружи, — пошли!

В ту же секунду меня дёрнуло волной паники от Эли, а об оконный проём ударилась лестница.

— Граната! — завопил я и выкинул в окно пивную бутылку, с пробуксовкой ног стартуя к рычагу.

Гулко бумкнуло в стенах, башня закрыта. Артём ссыпался со второго этажа несколькими секундами позже.

— До последнего момента не видел лестниц, — признался он. — Прятали в машинах. Так быстро всё…

— Ладно, успели же.

Из правого крыла послышался какой-то звук. У меня там склад всякой чепухи: запчасти, материалы, расходники, хозяйственная мелочь. Исполняет функцию сарая. Сейчас там полная темнота, и кто-то в этой темноте что-то уронил.

— Хватай Эли и наверх. Эли, даже не начинай! Я сейчас блокирую лестницу от зала, вот тебе второй ключ на всякий случай. Щель для ключа на лестнице чуть выше, найдёшь потом. Давай, давай, у тебя всё равно оружия нет!

Правое крыло от зала отделено толстой, но всего лишь деревянной дверью. И там склад инструмента, которым эту дверь можно разломать. Так что я опустил рычаг у камина, закрывая доступ к лестничному пространству в стене. Первый найденный мной когда-то рычаг. Подозреваю, до сих пор нашёл не все — ушельцы были те ещё параноики.

Включил винтовку, навёл на дверь — нет, насквозь её «биорад»-режим не берет, доски толстые. Ладно, пойдём сложным путем.

Постучал прикладом в дверь, снял засов, открыл на маленькую щёлочку, стоя так, чтобы меня не было видно.

— Я знаю, что вы там. Выходите по одному без оружия.

Сделал шаг назад, взял дверь на прицел. Стрелок я говённый, но тут почти в упор. Прижал триггер, жду. Любое резкое движение — и пальну не разбираясь.

Тишина.

— Я сказал — выходить без оружия! Или гранату вам катнуть?

Гранат у меня, разумеется, нет. Но они ведь не знают?

— Я один! Я выхожу! Не стреляйте, пожалуйста!

— Медленно, без резких движений!

— Да, да!

Осторожно открыв на себя дверь, вышел, щурясь на свет, совсем молодой парнишка. Хэбэшка, кирзачи, обычная пехотная каска — и сложная модерновая чешуйчатая кираса странной раскраски. Разноцветные геометрические фигуры, углы, линии… Как ослепляющий камуфляж на кораблях дорадарных времён. Не знаю, на кого это рассчитано. Я его отлично вижу.

— На пол лёг. Руки за голову. Ноги расставил.

Так говорят полицейские в боевиках. Или не так? Надеюсь, он меня боится больше, чем я его.

Парень послушно лёг, сложил руки на каске.

— Не двигаться!

Навёл винтовку в проём — дверь открыта, режим «биорад» показал, что там действительно больше никого.

Перевёл прицел на него, сделал шаг назад и поднял рычаг, открывая лестницу.

— Артём, спустись вниз. Один!

Спустился, уставился на лежащего сапогами к нему солдата. Каблуки стоптаны, потасканная, не очень чистая обувка.

— Зайди туда, возле верстака на полке серая пластиковая коробка. Там строительные стяжки в упаковках. Возьми пяток самых больших…

Связанный солдатик сидел у стены и выглядел совсем уныло. Каску я с него снял, а кираса оказалась на сложных электрозамках.

— Нельзя трогать! – испугался он. — Там пиздец-пакет! Странно, что не активировали до сих пор.

— Где-то я его видел… — задумчиво сказал Артём. — Знакомая какая-то рожа…

Я посмотрел — рожа как рожа. Рязанская такая, из простецких. Круглая, нос картошкой, глаза серые, волосы русые.

— А я тебя помню, — внезапно сказал солдатик Артёму, — ты тот дисс-залётчик, что на губе у нас сидел.

— Точно! — удивился тот. — Теперь вспомнил. Ты дневалил там. Как тебя сюда-то угораздило?

— Накосячил, — вздохнул солдат, — над старшиной пошутили. В сортире ацетона с бензином плеснули в очко. Он там курит всегда, а бычки под себя бросает. Яму выгребную давно не чистили, пары смешались с метаном…

— Ой, бля… — представил я себе последствия.

— Ага, — уныло согласился солдат, — именно, что «ойбля». Мы-то думали ему просто шерсть на жопе подпалить. Он та ещё падла, было за что. Но получился миномётный залп из говнопушки. В роли снаряда — старшина с палёной жопой. Военная прокуратура стала крутить на «терроризм»… В общем, я вышел крайний.

— Не повезло, — сказал Артём.

— Да вот же. Наши там вроде с «друзьями и партнёрами» раздруживаются и распартнёриваются, но я успел, вишь, в штрафные. Лучше бы дома дисциплинарку отмотал.

— И что с тобой делать теперь? — спросил я.

Нелепый и жалкий срочник не вызывал у меня кровожадных чувств, но не стоит забывать, что он только что штурмовал мой дом с автоматом в руках. И вполне мог пристрелить меня при другом раскладе.

— Не знаю, — вздохнул солдат, — мне по любому пиздец теперь. Сейчас они поймут, что я в плен попал, и подрыв активируют. Они всегда так делают. Так что вы подальше отойдите, что ли…

Мы сделали шаг назад и уставились на него. Ничего не происходило.

— Думаю, сигнал через стены башни не проходит, — сказал я.

— Ну, значит, как только дверь откроете — так мне и пиздец. 

— Тебя как зовут, воин? — спросил Артём.

— Вова. То есть, рядовой Владимир Пыкшин.

— Вообще-то, Вова, у нас тут пленных держать ни места, ни желания, ни жратвы лишней.

— Да я понимаю… Мне вообще не прёт по жизни, — пригорюнился солдат, — у меня же отсрочка была, по женитьбе. Но я перед свадьбой надрался и лучшую подругу своей невесты трахнул. Та ей рассказала — и она меня послала. Никакой свадьбы, никакой отсрочки. Вот так я из-за бабской зависти погорел.

— Из-за блядства своего ты погорел, — строго сказал Артём.

— Ну и из-за этого тоже, да. Но кто ж знал, что она специально, подруге назло, мне дала? Да и пьяный я был…

— Сиди тут, нам подумать надо.

Мы с Артёмом поднялись наверх, откуда давно уже веяло тревогой оставленной в одиночестве Эли. Она тут же привычно вскарабкалась мне на спину и укоризненно засопела в ухо.

— Спокойней, мелочь, — сказал я ей, — не до тебя сейчас.

— Что с ним делать? — спросил Артём.

— Понятия не имею. Сначала он захочет в сортир, и нам придётся его развязать. Потом он захочет жрать, и нам придётся тратить на него продукты, которых и так не дофига. А потом он зарежет нас ночью, потому что решит, что его за это простят.

— Ну, он, вроде, не такой, — засомневался Артём.

— Когда альтернатива — превратиться в фарш, то все такие. Ну, или он действительно «не такой», и его размажет по стене. Тоже так себе развлечение, отмывать потом.

— И что ты предлагаешь?

— Правильнее всего было бы его пристрелить и отправить в шахту под унитазом. Он, в конце концов, к нам с автоматом залез, не мы к нему. Мы в своём праве.

— И ты сможешь?

— Нет. В том-то и беда. При самозащите застрелил бы, а вот так — нет, не могу.

— И я не могу. 

— Идиоты мы.

— Точно.

Достигнув этого оптимистического консенсуса, мы спустились обратно вниз, стойко принимать его последствия. Вова всё так же сидел у стеночки возле камина. Он изумлённо уставился на Эли, висящую у меня на плечах.

— Не спрашивай, — сразу сказал я, — не твоё дело.

— Нет-нет, — замотал для убедительности головой он, — не буду! Слушайте, я тут это… Поссать бы мне.

— Вот, начинается…

— Не, дело ваше, но долго я не протерплю. Пахнуть же будет.

Я подобрал в кладовке трофейный автомат. Обычный АКМ, 7,62, деревянный, «весло». Сделано в СССР. Потёртый, но в хорошем состоянии. Два железных магазина, смотанных синей изолентой «валетом». Оба полные, в патроннике пусто. Практически единственное оружие, с которым я более-менее прилично умею обращаться. Разобрать-собрать, прицелиться и выстрелить, скорее всего, даже попасть. На срочной неплохие результаты показывал. Однако отдал Артёму.

— Раз это твой знакомый, тебе его по нужде и выгуливать.

Он скривился, но ничего не сказал.

— Вова, — сказал я солдату, — сейчас я перевяжу тебе руки вперёд. Тебе могут прийти в голову всякие глупые мысли. Так вот — гони их прочь. Дав нам повод, ты только облегчишь нашу жизнь, понимаешь?

— Понимаю. Да я и не собирался, честно!

— Это ты сейчас не собирался. А потом вдруг засобираешься, кто тебя знает. Людям иногда приходит в голову всякая херня.

— Например, насчёт бензина с ацетоном в сортире, — вставил Артём.

Солдат только вздохнул горестно, признавая нашу правоту.

—Лучше не надо, Вова. Мы тут в осаде, сам знаешь. Сомневаться не будем, дело военное.

Я разрезал стяжки и заново связал руки спереди, достаточно свободно, чтобы он хотя бы штаны сам расстегнул. Артём увёл его вниз по лестнице, в сортир, держа автомат наготове. Ну, то есть, он считал, что наготове, но патрон не дослал и с предохранителя даже не снял. Пришлось напомнить.

— Как ты думаешь, Эли, — не будет он делать глупости?

Она, разумеется, ничего не ответила. Но сопела, вроде, одобрительно. Для меня до сих пор загадка, насколько она понимает происходящее и что там себе думает.

Вова вёл себя смирно. Сходил в сортир, поел, сидел теперь на диване, скучал. До книжек он оказался не охоч, а телевизора у нас нет. На Эли смотрел с большим интересом, но вопросов не задавал. Я обследовал замки кирасы и признал, что вскрыть их так, чтобы не сработала закладка, не сумею. Если бы у меня было попытки три-четыре, то, может быть, и нашёл бы вариант, но Вова был один и очень в момент осмотра нервничал. Он сказал, что офицеры открывают их специальным бесконтактным ключом, или по радиокоманде, когда операция закончена. Тогда их снимают и сдают на склад, до следующего боевого выхода. Я надеялся узнать от него больше про Комспас, но оказалось, что он почти ничего не знает. Держат их в казарме, ничего не объясняют, периодически напяливают кирасы, выдают автоматы и отправляют на боевые. Вова был уже на трёх, но до стрельбы так и не дошло ни разу. Покатались по срезам в десантном отсеке броневика и вернулись. Это четвёртый у него выход — такой вот неудачный. Вообще Вова не очень умный и абсолютно ненаблюдательный, источник информации из него никакой. Вову интересовало только пожрать, выпить, «на дембель» и бабы. Последнее — особенно сильно, так что насчёт Эли я его сразу предупредил, что в случае чего, бабы его волновать перестанут. Нечем будет волноваться. Вова закивал испуганно — надеюсь, понял.

Единственное, что удалось извлечь из этого общения — Комспас умеет проводить через реперные резонансы технику, чего не умеет, например, Коммуна. Но это я и так знал. Как именно они это делают, Вова, разумеется, не знал: «Ну, сели, ну, поехали, ну, через чёрное такое… А выпить у вас нету?».  Деревенский парнишка — сельская школа, училище механизаторов, служба. Может, и неплохой парень, но ума небольшого. Как бы от него избавиться побыстрее, но погуманнее? А то и жрёт много…

Осаждающие расположились лагерем между башней и рекой. Леталку свою они починили, и теперь она бессмысленно, на мой взгляд, шарашилась на небольшой высоте вдоль берега. А может, искали что-то, почём мне знать. Вся эта деловая суета меня нервировала — всё выглядело так, как будто у них есть план по выковыриванию нас из башни. А я хотел бы думать, что это невозможно. Из хорошего — десяток солдат, сменяясь, копали братскую могилу у цыганского лагеря, решив за меня проблему кучи трупов. Из плохого — раз они так заморочились, то собираются тут сидеть долго. Броневики расположились у башни, перекрывая скорострелками окна и двери, и дёрнуться мне было некуда. Вечером на них зажгли освещение.

На ночь Вову развязал и оставил в каминном зале, так и не придумав ничего лучше. Наверх он подняться не мог, но теперь в башне штырило казармой — гуталином, портянками и потом. Помыться в кирасе было никак, и от Вовы конкретно воняло. Утром я заглянул с опаской, включив винтовку, но он и не думал устраивать засаду — дрых себе на диване, похрапывая и попукивая. Портянки озонировали воздух, сушась на кирзачах. «Хорошо живём, не скучно», — мрачно подумал я, спускаясь в душ с Эли на спине. Она теперь требовала непременного моего участия — головку намылить, спинку потереть, принять, помытую, в большое мягкое полотенце. Целый ритуал, скорее тактильный, чем эротический. Как котика вычёсывать.

Когда я спускался вниз из спальни, через её прозрачные стены видел лагерь Комспаса. Направленные на башню скорострелки броневиков, караульные с автоматами, припаркованная на берегу летающая платформа, палатки с личным составом. На то, чтобы нам всем умыться, позавтракать и кофе попить ушло всего-то минут сорок, но, когда я снова поднялся наверх, картина радикально изменилась.

Один броневик горел ярким пламенем с чёрным дымом, оставшись там, где стоял. Второй успел отъехать метров на двадцать, но дымил ничуть не хуже, разве что пламени не было. Платформа под острым углом торчала из воды, погрузившись туда до пилотской рубки, с одной из консолей свисал в неживой позе стрелок. Вокруг подбитой техники валялись убитые солдаты — кто в кирасе, кто без. Те, кто в кирасе, порваны в лоскуты самоподрывами, но и остальные не менее мёртвые. Ну вот, опять у меня на пороге гора трупов, ну что ты будешь делать… Или место проклято?

Виновники торжества: превращённая в пулемётный гантрак «раскоряка» и с десяток хорошо экипированных военных, в стильных шлемах и модных разгрузках — присутствовали. Коммуна пришла.

Судя по всему, Комспас застали врасплох, и они даже ответить толком не успели. Возле палаток сгуртовали пяток растерянных пленных — из числа тех, кто был без кирас. Босиком и в белье, видимо, в палатках спали. Лихие ребята, эти коммунары – пришли, увидели, размандили. О, а вот и Ольга под окном семафорит. Кто бы сомневался. Сейчас мне, надо полагать, выставят счёт за снятие осады.

— Привет, рыжая, — сказал я, устраиваясь в проёме окна. — Чего надо?

Надеюсь, эти палить по мне не станут?

— Я же обещала навестить. Вот, мимо проходила.

Экая мимокрокодила…

— Кстати, дезертир наш у тебя? Я, собственно, по его душу.

— Отпустила бы ты уже его душу на покаяние, — посоветовал я, — ну что ты к нему привязалась? Завяли ваши помидоры.

— Там тех помидоров и на салат не было, — весело засмеялась Ольга.

Красивая всё-таки она баба. Жаль, стерва лютая.

— Тем более.

— Да не трону я его. Чего уж теперь — всё что мог, он натворил уже, ёбарь-энтузиаст. Поздно окорачивать.

— А с пленными что будете делать?

— Вернём по месту призыва. А тебе что за дело?

— Да у меня тоже один такой есть. Заберёте до кучи? Только он в кирасе. Боюсь выпускать, не рванул бы.

— Не бойся, импульс прошёл, больше не будет. А с кирасой наши техники давно поработать хотят.

— Эй, вы там аккуратнее. Всё же живой человек.

— Не волнуйся, разберёмся. Открывай, хватит уже сидеть.

И я открыл. Действительно, что я тут высижу-то?